Интервью с дирижером Марисом Янсонсом

М.Я.: Ну, Фуртвенглер всегда служил для меня примером. Конечно, случается у него такой темповый экстрим, но это его слышание, и оно убедительно. Что касается моих темпов, то я, конечно, долго размышлял над метрономом Бетховена, он выставил обозначения перед каждой частью. Главное – сохранить сопряжение темпов, неукоснительно соблюдать темповые соотношения. Однако ясно, что ремарки автора сегодня нельзя воспринимать буквально. Если им следовать, то там есть места, которые практически невозможно сыграть. Вот этот марш в финале, с соло тенора, например (напевает). Главное, что нужно, – это создать верный образ, выстроить концепцию целого – и тогда вы найдете свой путь.

Я человек, в общем, не хвастливый. Но я нашел одну звуковую идею, которой очень горжусь. Никто до меня этого не делал. Когда начинается марш, он как бы доносится издалека: это шествие, которое постепенно приближается. И я поместил трубача за сценой, а потом трубач вышел и сел на свое место. У Бетховена такой ремарки нет. Но я подумал: это ведь, в сущности, турецкий марш. Впереди войска идет церемониймейстер – трубач, он ведет шествие. А потом начинается борьба. Будет правильно, если оркестр сначала будет играть тихо, а по мере приближения все громче и громче.

РЖ: Как конкретно вы распределяете пики кульминаций?

М.Я.: Должна быть единая концепция, чтобы архитектоника сочинения сложилась. О чем говорит нам автор в первой части Девятой? Ясно, что это большая драма. Это трагедия Бетховена, и заканчивается она траурным маршем в коде. Это страшный подъем переживаний человека, который проиграл, в общем-то, в жизни и находится в жутком состоянии.

Вторая часть – человек ищет какие-то возможности найти выход, ищет с напором, целеустремленно. Если б это был Малер, он, наверное, написал бы саркастическое скерцо. Но Бетховен – это удары литавр, как протест против своего состояния, немного хулиганская тема.

Третья часть – погружение. По концепции она немного напоминает мне Пятую симфонию Шостаковича – когда человек остался один и думает: «Боже, что мне осталось в жизни? Сижу здесь, глухой, и не знаю, что делать, куда идти…»

И потом – типичный Бетховен. Сильный дух, сильный человек. Даже когда он написал завещание, будучи на пределе, помышляя о самоубийстве, – он вскоре написал свою Вторую симфонию, такую светлую, в ре-мажоре. И заканчивает он свою Девятую симфонию с большим оптимизмом. Да, Бетховен – это был величайший дух. Но он постепенно идет к этому: финал же начинается с катастрофы. Он ищет выход – и постепенно находит эту тему радости, растет триумф и оптимизм. Вот это очень важно: чтобы после развития, чтобы прийти к триумфу, не поднять раньше времени кульминации. Там есть места, где нужно двигаться очень осторожно: если вы дадите крупную кульминацию, смажется главная. В конце. И Бетховен движется осторожно, от марша – когда тенор поет, потом разражается настоящая битва. И человек идет – сквозь борьбу – к победе и триумфу.

Есть там в середине эпизод – вроде как человек приходит к церкви, молится. Конечно, Бетховен поднял тему братства – но он поднял и тему нового отношения к Богу. Вот почему я соединил Девятую симфонию с «Литургической» симфонией Онеггера: у Онеггера тоже разворачиваются два плана – есть план религиозный и есть план реальности. Названия частей симфонии Онеггера позаимствованы из католической Мессы: Dies Irae, Dona nobis pace… И вторгается реальность – сказываются страшные отголоски Второй мировой войны. Эти две смысловые линии связаны. И примерно то же есть и у Бетховена, поэтому между этими двумя сочинениями выстраивается глубинная связь. У Онеггера, если у вас нет верных ассоциаций, музыка может показаться очень скучной. Но у меня была серьезная концепция и возникали ассоциации чуть ли не на каждую фразу: в сущности, Онеггер рисует в своей симфонии страшную катастрофу, которую пережила земля.

РЖ: А вы объясняете оркестру свою концепцию?

М.Я.: Да, обязательно. Они мне потом сказали: «Если бы вы нам так ярко не объяснили, мы бы не смогли воспринять Онеггера. С Девятой симфонией немецкому оркестру, конечно, легче. Но и тут я им кое-что объяснял. А когда музыкант музыканту высказывает свои мысли по поводу музыки – это же всегда интересно. Самое ужасное – это когда вы приходите к оркестру и вообще ни о чем не думаете, просто играете и дирижируете ноты. Но когда вы знаете, о чем эта музыка, – возникает совсем другое ощущение. Любое образное высказывание или профессиональный совет очень быстро действует на музыкантов оркестра. Они очень восприимчивы, одно-два слова – и у них сразу включается образное мышление. Образ из головы дает сигнал в душу, в сердце – и они начинают играть совершенно по-другому. Это невероятный, чудесный процесс, я люблю наблюдать его.

Только не все оркестры одинаково восприимчивы, во многом восприимчивость зависит от музыкальной интеллигентности оркестра. Однако оркестр Баварского радио, я считаю, один из ведущих оркестров мира, как и Венские, Берлинские Филармоники и амстердамский оркестр Концертгебау, конечно. Приходить к такому оркестру и копаться в деталях – тише, громче – излишне.

Хотя то, что мы называем «кухней», тоже очень важно. Но в оркестре такого уровня технические вещи делаются, как говорится, с лету. А вот если им дать настоящую идею, они сразу многое воспринимают иначе. Это иной, более высокий уровень общения дирижера и оркестра. Как если бы Рихтер разговаривал с Гилельсом о вариантах интерпретации какой-нибудь сонаты Бетховена. Может, они бы и говорили о технических вещах, но, думаю, больше о концептуальных, философских проблемах…

РЖ: На вас, как в фокусе, сошлись две дирижерские традиции – идущая с Запада и русская школа.

М.Я.: Я всегда говорю: я – счастливый человек, потому что получил потрясающую школу. И я благодарен Богу за то, что вырос в семье дирижера. И не просто дирижера, а дирижера из Латвии. Отец, конечно, был связан с Западом и ментально, и по воспитанию – и именно с немецкой культурой. А я рос и учился в России, и у меня были самые выдающиеся педагоги, такие, например, как Николай Рабинович. В Петербурге работала замечательная плеяда дирижеров: Элиасберг, Мравинский, Хайкин, Зандерлинг и мой папа. Все это были дирижеры, хорошо знавшие и понимавшие западную культуру. Взять Рабиновича: он же был блестящим знатоком Малера уже тогда, когда еще в Вене Малера не очень-то знали. Вспомните, ведь Вене Малера открыл по-настоящему только Бернстайн! Словом, наша ленинградская школа была особенно связана с европейской культурой, гораздо сильнее, чем в Москве, не в обиду будь сказано москвичам. И это очень чувствовалось.

То, что я учился на Западе, имело большое значение. Сваровский – в Вене, Караян – в Зальцбурге. Конечно, оркестр Ленинградской филармонии, в котором я проработал много лет, дал мне многое. Но и то, что я работал на Западе так долго и имел возможность изучить западный стиль и репертуар, в целом отношение к стилю, – это тоже сыграло свою роль. А если вы хотите достичь настоящих высот в профессии дирижера, вы должны владеть обширным мировым репертуаром. Ограничение в репертуаре держит вас на привязи. Вот Мравинский, великий русский дирижер – но он же потрясающе дирижировал Брамса, Брукнера и Вагнера, это же были его любимцы. И в то же время он гениально дирижировал Чайковского, Прокофьева и Шостаковича.

РЖ: У вас продолжается европейское турне с Bayerischen Rundfunks. Вы везде играете одну и ту же программу?

М.Я.: Нет, конечно. Для нашего летнего тура мы подготовили четыре с половиной концертных программы. Это уникальный случай, в этом году баварский оркестр выступает на всех самых престижных европейских фестивалях. Мы уже побывали в Баден-Бадене, сейчас приехали в Зальцбург, в Брегенце мы играем Бриттена – Скрипичный концерт и прелюдию из «Питера Граймса», а во втором отделении – Пятую симфонию Шостаковича. Потому что тема нынешнего Брегенцского фестиваля – «Бриттен и Шостакович».

Потом мы едем на Люцернский фестиваль, там играем опять Бриттена и Пятую симфонию Малера, а во второй вечер – Вторую симфонию Сибелиуса и «Так говорил Заратустра» Штрауса. Затем нам предстоят выступления на Эдинбургском фестивале и на фестивале Proms в Лондоне. В начале сентября мы едем в Берлин, где выступаем на фестивале Musicfest-Berlin. Там у нас особенная программа: «Море» Дебюсси, «Песни и пляски смерти» Мусоргского (солирует Сергей Лейферкус) и Пятая симфония Шостаковича.

РЖ: Пока вы заняты туром с Bayerischen Rundfunks, ваш амстердамский оркестр разъезжает по фестивалям с Бернардом Хайтинком…

М.Я.: О, это была такая война! Амстердамцы так не хотели меня отпускать на лето! И тогда я попросил Хайтинка меня заменить. Хайтинка оркестр уважает: это голландский дирижер, он был у них главным – так что на его кандидатуру они согласились. Но, боюсь, часто такую замену мне проделывать не удастся: счастье, что летом музыканты Баварского оркестра обычно отдыхают, они любят отдыхать семьями. Но если нынешние гастроли окажутся успешными – сами знаете, аппетит приходит во время еды… Скажут: «Давай еще!» – и тут я попаду в ловушку.

РЖ: Чем вам запомнился прошедший сезон? Чем он был примечателен?

М.Я.: Как всегда, сезон выдался чрезвычайно интенсивный. Я начал его с гастрольного турне с Концертгебау по Японии: мы играли Моцарта, еще что-то. Потом мы с оркестром Баварского радио поехали в Америку – оркестр давно не был в Америке. Гастроли прошли с оглушительным успехом – после Седьмой симфонии Бетховена весь Карнеги-холл орал, как стадион: крик, свист, в зале творилось что-то невообразимое. Я не ожидал такого.

В прошлом сезоне мы много записывались с Амстердамским оркестром и с оркестром Баварского радио. Как всегда, я выступал в Вене с Венскими Филармониками – в феврале мы делали с ними программу с «Петрушкой» Стравинского и Восьмой симфонией Дворжака. Замечательно прошли концерты с Берлинскими Филармониками. Я выступаю с этими двумя лучшими в мире оркестрами каждый сезон, это стало традицией. Но в этом году с «берлинцами» у нас случилось нечто особенное: абсолютно идеальное понимание между мной и оркестром, это было очень приятно.

Все время мы с Ириной ездили по миру, домой, в Петербург заезжали редко, на недельку-другую – и опять в дорогу. Одежда наша так и ездит за нами повсюду в огромных кофрах. Приедем куда-нибудь, достанем две-три вещи, по погоде, – остальные так и остаются лежать. Только успеешь приехать домой, выложишь одежду – через два-три дня опять нужно складывать. Иногда думаешь: «Боже, сколько можно, пора остановиться, хватит!» А потом вдруг выпадет такой концерт, как вчера, – и тогда думаешь: «Господи, как хорошо, все-таки дело того стоит, не жалко потраченного времени на подготовку».

Я даже в отпуске работаю, без перерыва. Да и что этот отпуск – две недели! Вот сейчас мы с Ириной поехали в Италию, жили в отеле. Я туда взял партитуры, готовил Девятую Бетховена, еще что-то. Конечно, приятно отдохнуть от репетиций и концертов. Но я сижу на пляже и смотрю партитуры, читаю литературу по теме. Взял с собою CD, слушал новую музыку: нужно же расширять репертуар, работать на перспективу, а я могу это сделать только летом, в отпуске. Так что отдыха в прямом смысле у меня нет уже давно. Иногда пойдешь, окунешься в море – и опять за партитуру. Потом мы поехали к себе, в Локарно – мы там купили маленькую квартирку. И там я тоже занимался, прямо с утра, готовил программы к предстоящему турне. Голова все время занята музыкой. Уже и волнение начинается перед туром…

РЖ: Как вы готовитесь к таким ответственным концертам?

М.Я.: Работа над партитурой начинается с изучения текста: чтобы знать, когда, кто, что и как играет. Потом начинается работа над штрихами. Лично я применяю свои партии, где уже проставлены «мои» штрихи. У меня дома – большая библиотека проработанных партий, и я их привожу с собой. В штрихах и заключается моя личная интерпретация вещи.

Потом эта работа где-то, в каких-то деталях наверняка скажется. Иногда думаешь: «Кажется, я знаю об этой симфонии все!» Я ведь уже дирижировал Девятой в этом сезоне, в Амстердаме и Цюрихе. Но когда готовился к Зальцбургу – я опять находил в ней какие-то новые штрихи. В идеале так нужно готовиться к каждому концерту: тогда получается настоящее.

РЖ: В этом году в Зальцбурге развернулась замечательная концертная программа, едва ли не сильнее оперной. Какие планы вы обсуждали с куратором концертных программ фестиваля Маркусом Хинтерхаузером?

М.Я.: Маркус – сам пианист, интересуется современной музыкой, это его самая большая страсть. Сам много играет камерной музыки. У него оригинальные идеи, думаю, с его приходом в Зальцбурге будут очень качественные концертные программы. Он их выстраивает, долго, спокойно обдумывает. У меня на будущем фестивале запланирован концерт с Венскими Филармониками и с Концертгебау – тоже. С «венцами» я делаю Третью симфонию Малера в Вене, а здесь, в Зальцбурге, у нас будет Вторая симфония Брамса. Элина Гаранча из Риги будет петь с нами Liberte Берлиоза. Сейчас мы с Хинтерхаузером как раз обсуждали, какое произведение поставить в начало программы, перед Берлиозом.

РЖ: Есть ли у вас на будущий сезон оперные планы?

М.Я.: Да, у меня будет новая постановка «Кармен» в Нидерландской опере, в Амстердаме. Участие в оперных постановках вместе с оркестром Концертгебау входит в условия моего контракта. Не каждый сезон, конечно, но через сезон я работаю над новой постановкой в оперном театре. В позапрошлом сезоне я уже дирижировал спектаклем Мартина Кушея «Леди Макбет Мценского уезда». А в будущем мне предстоит «Кармен», которую ставит Роберт Карсен. Премьера состоится в июне 2009 года. И я собираюсь сидеть в Амстердаме весь репетиционный период, присутствовать на сценических репетициях, чтобы ясно понимать режиссерский замысел, – а иначе я не могу.

Но работать в оперном театре в Амстердаме – это особый случай. Приниматься за новые постановки в других оперных театрах я не могу: отсутствовать два месяца, пока готовят постановку, мне никто не даст, да и нет на это времени. Единственная возможность как-то соприкоснуться с оперой – в Амстердаме, где я обязан это делать по контракту. Но в старые спектакли я могу вводиться быстро. Три репетиции – и вперед!

Источник: www.simfonia.net

Москва, Страстной бр. 8А  ЖАРА NIGHTCLUB
+7 (495) 136-43-02 (Заказ столов)
+7 (495) 650-45-56

купить mobil super 3000 5w 40 отзывы mobil super 3000 5w 40 отзывы интернет магазин автомасел